Отрепьев усвоил доктрину, которую охотно излагал ближним людям и придворным. «Два способа у меня к удержанию царства, — говорил он секретарю Бучинскому, — один способ быть тираном, а другой — не жалеть кошту, всех жаловать; лучше тот образец, чтобы жаловать, а не тиранить».
Главная проблема, с которой столкнулся Лжедмитрий, заключалась, конечно же, не в том, казнить или жаловать подданных. Гражданская война и появление двух царей в государстве поколебали систему самодержавной власти. Отрепьеву предстояло решить вопрос, каким путем можно возродить великолепие и мощь самодержавия.
Иван Грозный, негодовавший на «самовольство» бояр, пытался искать опору у бюрократии, появившейся в России вместе с приказной системой управления. Курбский желчно бранил царя за то, что тот, не доверяя знати, вершит дела с «худородными» писарями или дьяками.
Лжедмитрий пытался использовать те же средства, что и его мнимый отец. Впрочем, его бюрократия имела свои отличительные черты. В ближайшем окружении самозванца преобладали «секретари» поляки.
Будучи в Самборе, Лжедмитрий заключил договор с Юрием Мнишеком как царевич. При этом он обещал подтвердить соглашение, когда займет царский трон: «И мы то все... в канцрерии нашей... напишем и печать свою царскую к тому приложим». Личная Канцелярия «Царевича» стала действовать уже в период московского похода, но окончательно сложилась в Москве.
В числе «ближних» людей Лжедмитрия были капитаны Мацей Домарацкий, Михаил Склиньский, Станислав Борша, личные секретари царя Ян Бучинский, Станислав Слоньский, Липницкий. Доказывая щедрость «Дмитрия», Бучинский сослался на исключительно высокие оклады Склиньского и его самого — Бучинского. После переворота Исаак Масса перечислил имена «самых важных убитых» поляков: Склиньский, Вонсович, Домарацкий Старший, Липницкий, Иваницкий. Те же лица названы в Дневнике Мнишека. Поляк Немоевский составил «Список главнейших лиц нашего народа... наперед слуг великого князя», убитых во время мятежа. В списке фигурирует примерно тот же круг лиц. В нем и следует искать членов польской Канцелярии.
Полагают, что прежняя «Канцрерия» Лжедмитрия с воцарением претендента слилась с Посольским приказом и через этот приказ «оказывала решающее влияние на выработку политического курса» (А.В. Лаврентьев). Так ли это?
Обычная дипломатическая переписка шла через Посольский приказ, секретная — исключительно через личную Канцелярию.
Посольский приказ имел собственное помещение вне дворца. Польские советники — члены Канцелярии занимали помещение подле личных покоев царя, в комнатах «наверху». Русские современники бранили Расстригу за то, что «в Верху при нем были поляки и литва». «В Верху» испокон веков помещалась Ближняя дума. При самозванце тут расположилась его личная Канцелярия, в которой даже писцы были поляками. В письме государю Бучинский упомянул некоего Горского, который «в комнате у тебя... пишет грамоты Вашей... милости».
Согласно заявлениям русских властей, секретари Бучинские жили в Москве «в Верху у того Вора у таеные его думы, у всяких тайных его дел». Тайная дума стала исполнять некоторые обязанности Ближней думы.
Личного вмешательства монарха требовали самые разнообразные дела. По этой причине функции «тайной» Канцелярии были широки и неопределенны. В первую очередь к тайным делам причислено было все, что касалось личных дел государя, его замыслов, трат, прихотей, веры.
Финансовые дела были сопряжены для Расстриги с наибольшими затруднениями. Канцелярия принимала в них самое непосредственное участие. Через секретарей очень крупные денежные суммы были переправлены в Польшу. По свидетельству дьяка Андрея Иванова, царь забирал себе в казну многие купеческие товары, привезенные из-за рубежа, а «были у того вора у Ростриги приставлены у тех дел, и принимали и роздавали, поляки и литва». Таким образом, Канцелярия вела переговоры с иностранными купцами, принимала товар и ведала личными расходами царя.
Ближняя канцелярия изготовляла всевозможные документы. По свидетельству купца Георга Паэрле, он предпринял путешествие в Москву после того, как тайный советник Дмитрия Ян Бучинский вручил немецким купцам «грамоту, за своеручною великого князя подписью и за большой его печатью», с приглашением прибыть в Москву. Польские секретари не желали считаться с московской традицией, воспрещавшей государю подписывать документы.
В наказах, адресованных королевскому двору, дьяки Посольского приказа живо описали делопроизводство Канцелярии: «Листы глентовные посылал вор Розстрига, а писаны по латыне, писали у него ваши же поляки; и государственные печати, все побрав, тот вор ис приказу, где они бывают, к себе, и писал и печатал, и делал все с поляки, как хотел».
Как заявляли московские приказные, поляки, жившие при Лжедмитрии, писали ему грамоты по-латыни, «а печатал тот вор те грамоты у себя, взяв все печати ис Посольские полаты». Как видно, польские секретари свободно распоряжались государственными печатями.
Московские дипломаты старательно подчеркивали, что Канцелярия самозванца вела дела незаконно, в обход Боярской думы и Посольского приказа: «А сенатари нихто ни один того не ведали, и в Посольском приказе ничего того не объявилось».
Не только московиты, но и некоторые из польских наблюдателей называли «неразумным» правление Лжедмитрия I, поскольку он не был посвящен в это искусство и следовал советам «потакавших ему пропойц и шутов». Отзыв весьма любопытен: видимо, секретари были людьми того же склада, что и самозванец.
Перейдя в католичество, чернец Григорий сблизился с иезуитами, последовавшими за ним в Россию. Однако в Москве руководить личной Канцелярией стали не католики, а протестанты в лице братьев Бучинских. По сравнению с католической верой протестантская была меньшим грехом в глазах православных.
Иезуиты не простили своему протеже того, что он отдал предпочтение лютеранам. Беседуя со шведом Петром Петреем, один из иезуитов произнес жестокие слова в адрес царя: «Нами он приведен к власти, нами же может быть лишен ее».
Канцелярия служила местом обсуждения и незначительных вопросов, и дел первостепенной государственной важности. К числу последних относился вопрос о свержении Сигизмунда III и передаче польского трона Лжедмитрию.
Канцелярия использовала всевозможные рычаги власти. Шведский агент в Москве Петр Петрей отметил, что московиты негодовали на Лжедмитрия за то, что «он не пускает к себе ни одного русского, высокого или низкого звания, без воли и согласия поляков, которые скоро заберут себе все что ни есть в казне, и она вскоре совсем опустеет». Без ведома секретарей невозможно было получить аудиенцию у государя, и это было немаловажное обстоятельство.
Толковали, будто самозванец замыслил во время военных игр истребить всю московскую знать. Противником этого плана будто бы выступил Бучинский. Он якобы советовал Дмитрию не допускать кровопролития, что против воли Бога, не избивать бояр, «а привлекать к себе ласкою и давать им такие должности, чтобы они не могли войти в силу, и со временем свыклись бы с тем».
Самозванец спорил с секретарем, говоря, что лучше знает московские обычаи; «таким образом нельзя править московитами, и надобно управлять ими со строгостью... ибо московитов можно удержать (в повиновении. — Р.С.) только страхом и принуждением». Царь принял твердое решение «устранить бояр, чтобы потом распорядиться дурным, глупым народом по своему желанию и привести его к тому, что он (монарх. — Р.С.) найдет полезным».
Надо иметь в виду, что речи Бучинского были составлены после переворота с целью обличения «злодейств» Дмитрия. Подлинные письма Бучинского рисуют иную картину. На проведении жесткого курса настаивал не Расстрига, а его польский советник, возражавший против освобождения из ссылки Шуйских.
В недрах Канцелярии был составлен список думы, или «сената». Его составитель Ян Бучинский как никто знал думские порядки. Тем удивительнее, что в списке «сената» отсутствуют какие бы то ни было указания на Ближнюю думу царя. Что такая дума существовала, сомнений нет. Автор одного из московских «Хронографов» заметил: «И Тот вор Гришка Рострига, будучи на Московском государстве, изнел себе угодников в ближние люди и с ними и всяческое злое дело дела». Современник точно подметил особенность системы власти, созданной самозванцем. При нем Боярская дума была многочисленной и почти никогда не созывалась в полном составе. Дела же вершил самодержец вместе с небольшим кругом «ближних людей». Состав этого круга не был постоянным и менялся по прихоти монарха и сообразно с обстоятельствами. В разное время в Ближнюю думу входили князь Василий Рубец-Мосальский, Богдан Бельский, Петр Басманов, Нагие, кравчий Иван Хворостинин, казначей Афанасий Власьев, печатник Богдан Сутупов.
Ближняя дума русских монархов не имела строго определенного состава и регламента деятельности. В отличие от своих предшественников Лжедмитрий I допустил в царские покои, издавна служившие местом совещания Ближней думы, лиц, не имевших думного сана, и более того, людей неправославных — иноверцев и еретиков — польских секретарей.
Присутствие иноверцев бросало тень подозрения на ближних людей из русских. Царь Михаил Романов издал указ об Иване Хворостинине: «...известно всем людям Московского государства, как ты был при Ростриге в приближении, то впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил».
Среди русских любимцев Расстриги выделялся Михалка Молчанов, которого также подозревали в отпадении от Бога и чернокнижии. Про него говорили, что он большой плут и льстец, не боявшийся ни Бога, ни людей.
Не следует забывать, что резко отрицательные отзывы о Канцелярии были достаточно тенденциозны и имели целью скомпрометировать польских советников «вора». Истина заключается в том, что польские секретари и русские любимцы узурпатора сотрудничали в стенах Канцелярии самым тесным образом. Согласно позднейшим дипломатическим разъяснениям, во все тайны Расстриги, помимо польских секретарей, был посвящен «советник его вражий и изменник» Петр Басманов.
При Лжедмитрии число бояр в думе увеличилось вдвое, и можно было ожидать, что увеличится также количество думных приказных. В правление Бориса Годунова в Боярскую думу, по свидетельству английского посла Джильса Флетчера, входили канцлер Андрей Щелкалов и четверо думных дьяков. В 1606 г. Ян Бучинский внес в список «сената» лишь двух «секретарей великих». Польские советники из состава Канцелярии потеснили высшую московскую приказную бюрократию, чтобы обеспечить себе подобающее место в системе управления государством.
Атмосфера во дворце была проникнута лестью. Лжедмитрий I настойчиво культивировал идеи о величии царской власти. Беседуя с польскими послами, он утверждал, что получил титул императора от самого Бога, и «ни ассирийские, ни индийские, ни самые цесари римские не имели на него более нас прав и преимущества»; «нам нет равного в краях полночных, никто нами не управляет, кроме Бога, но мы еще другим раздаем права... являемся высшим законодателем и даже самим законом в обширнейшей нашей империи».
Яков Маржарет, наблюдавший механизм управления изнутри, подвел итог своим заметкам в таких выражениях: «Если говорить начистоту, нет ни закона, ни думы, кроме воли императора... Я считаю его («Дмитрия». — Р.С.) одним из самых неограниченных государей из существующих на свете». Маржарет следовал тем же представлениям, что и царь. Отрепьев же был пленником представлений о собственном всемогуществе.
Польская Канцелярия должна была стать одним из инструментов утверждения неограниченной личной власти самодержца. Польские «дьяки» оставались в тени, но оказывали огромное влияние на управление, потому что действовали именем царя.
Наряду с Боярской думой важную роль в системе управления играл Государев двор, включавший думу, удельных князей, суздальскую знать, верхи дворянства. Грозный пенял на то, что не только бояре, но и Государев двор ограничивают его власть. Как бы то ни было, именно Государев двор осуществлял функции охраны царя и его семьи. Дворяне повсюду сопровождали государя, несколько сот жильцов каждую ночь несли караул на крыльце царского дворца.
Лжедмитрий I порвал с традицией и осуществил меры, неслыханные в русской истории. Он учредил гвардию, состоявшую из иноземных наемников. Яков Маржарет, один из капитанов гвардии, засвидетельствовал, что иноземцев наняли, когда Афанасий Власьев отпраздновал в Кракове помолвку «Дмитрия» с Мариной Мнишек в конце 1605 г.
В состав гвардии входило 100 человек под командой Маржарета и 200 алебардщиков. Маржарет называл своих солдат стрелками, или мушкетерами. Но наемник Конрад Буссов считал их копейщиками, потому что гвардейцы повсюду сопровождали государя, держа в руках бердыши. Одежда на них была из бархата и золотой парчи, а бердыши увенчаны чеканным золотым орлом, с древком, обтянутым красным бархатом.
Сотня алебардщиков датчанина Матвея Кнутсона была обряжена в фиолетовые кафтаны, сотня шотландца Альберта Вандтмана — в камзолы зеленого бархата.
Капитаны и лейтенанты были наделены поместьями, им было положено очень большое жалованье.
Особое негодование членов думы и двора вызвало то, что иноземной гвардии была передана одна из важнейших функций Государева двора — обеспечение личной безопасности монарха. Отныне не русские дворяне, а наемники сопровождали «государя» повсюду, охраняли дворец днем и ночью.
Самозванец постарался внушить окружавшей его знати уважение к иноземной страже. Одной из его любимых забав были военные игры. Зимой в окрестностях Москвы, в бывшей резиденции Бориса Годунова селе Вяземы, была сооружена снежная крепостица. Оборонять ее «царь» поручил «своим князьям и боярам». Штурмовать вал должна была «немецкая стража» — гвардия. Оружием были снежки.
Вопреки общим ожиданиям, «государь» взял под свою команду не православное воинство, а еретиков-иноземцев. Такая диспозиция предопределила исход сражения. Главный воевода крепости был взят в плен самим монархом.
В Вяземы Лжедмитрия сопровождали «все бывшие при дворе князья и бояре», а также два отряда польских конников. Гусары были поставлены в поле неподалеку от места боя. Они были вооружены и могли в любой момент оказать помощь гвардии.
Немцы использовали случай, чтобы продемонстрировать свое воинское искусство и превосходство над русскими. Для этого все средства были хороши. Заготовляя снежки, наемники облепляли снегом всякие твердые предметы, нарушая правила игры. Во время штурма они «насажали русским синяков под глазами».
Когда крепость была взята, «царь» на славу угостил всех вином и пивом и велел готовиться к продолжению игры. Но тут подошел боярин и доверительно сказал государю, что русские обозлены на немцев из-за твердых снежков и что у них под верхним платьем спрятаны длинные ножи, так что лучше прекратить забаву, а иначе «может случиться большое несчастье».
Если верить Буссову, по возвращении в Москву Лжедмитрий I узнал, что во время игры предатели готовились прикончить немцев вместе с самозванцем. Чтобы оправдать кровопролитие, заговорщики будто бы собирались объявить, что немцы и поляки сами намеревались истребить в Вяземах всех князей и бояр. После смерти Расстриги такое обвинение действительно было выдвинуто московскими властями, опубликовавшими показания Бучинских.
Если верить братьям Бучинским, «Дмитрий» подумывал о расправе с боярами и обсуждал с ближайшими советниками последствия такого шага. Самозванец чувствовал надвигавшуюся смертельную опасность и в присутствии секретарей говорил Константину Вишневецкому: «...начальное де дело то, что бояр побита, а не побить деи бояр, и мне де самому от них быть убиту». В угоду царю Василию Шуйскому Бучинские снабдили свой рассказ фантастическими подробностями. «Вор» будто бы намеревался истребить всех бояр, а равно и дворян. Противореча самому себе, Ян Бучинский признал, что Расстрига намеревался убить «бояр, которые здесь владеют, 20 человек». Гонениям подверглось бы от половины до трети членов Боярской думы. Бывших «воровских» бояр и прочих верных людей репрессии, конечно, не должны были коснуться. Непосредственное руководство казнями должны были осуществить поляки, что и вовсе неправдоподобно. Так, Шуйских должны были убить капитан Домарацкий, пан Тарло и Стадницкие.
Бучинские признали, что советники, обсуждавшие этот вопрос, в принципе согласились с мнением царя: «И они де Бучинские молыли: великое то дело надобе начати да и совершити; а только не совершитца, ино самим нам будет худо». Лжедмитрий на это заметил: «Верьте де мне однолично, что то совершитца».
По-видимому, в окружении царя вопрос о казни бояр обсуждался, но в самой общей форме. Утверждение, будто избиение было назначено на 18 мая, понадобилось Шуйским для того, чтобы доказать, что переворот 17 мая был актом обороны. В действительности царь в конце мая намеревался выступить в Крымский поход. Начинать поход с казни главных воевод было бы безумием.
Самозванцу пришлось потратить огромные суммы на жалованье членам думы, Государева двора и уездным дворянам. По традиции государи при восшествии на трон жаловали дворянам двойное или даже тройное жалованье. Секретарь Лжедмитрия Ян Бучинский с похвалой отзывался о его щедрости к дворянам. По его словам, «служивым, кто имел десять рублей жалованья, дано 20, а кто тысячю, две дано». Названный секретарем десятирублевый оклад положен был многим членам Государева двора, а тысячный оклад — боярам и думным людям. Членов думы было более 70, членов двора — до 2000. Выдача двойных окладов должна была опустошить казну.
С помощью членов Канцелярии самозванец переправил деньги в Речь Посполитую. По заявлению русских дипломатов, Расстрига отослал в Польшу «деньгами, и золотыми, и ефимками, и судами серебреными, и собольми, и всякою мяхкою рухлядью больше 500 000 рублев», а потом в Москве пожаловал Мнишеку деньгами и рухлядью еще 300 000 рублей, истратив, таким образом, 800 000 рублей, или 2 400 000 злотых. Обличая «вора», дума, по всей вероятности, преувеличила цифры. Из Дневника слуги Мнишеков следует, что в Москве сенатор получил 100 000 злотых, которые он должен был отправить в Польшу для оплаты неотложных долгов.
В том же Дневнике значится, что Бучинский привез пану Юрию в Краков 300 000 злотых, а другой гонец — еще 50 000 для брата царской невесты. Однако сам Бучинский засвидетельствовал, что обнаружил в привезенном обозе всего 200 000 злотых: «В мешках много недоставало и вместо денег вздором (узорочьем? — Р.С.) наполнено». Пример наглядно показывает, как московские чиновники распоряжались казенными деньгами и как исполняли приказы самозванца. Лжецарь пускал деньги на ветер, и немалая их часть была попросту разворована его советниками и приказными.
Чтобы оценить масштабы трат «вора», надо вспомнить, что Иван Грозный истратил 100 000 рублей из земской казны на учреждение опричнины.
Для оплаты долгов самозванец использовал драгоценности из древней царской сокровищницы. По подсчетам голландского купца Исаака Массы, цена отправленных в Речь Посполитую сокровищ составляла 784 568 флоринов, или 130 761 рубль.
Слуга Мнишека отметил в Дневнике, что по приезде в Москву в апреле Марина получила от жениха шкатулку с драгоценностями, цена которых (как говорили) достигала 500 000 рублей, или полутора миллиона злотых. Ссылка на молву заставляет усомниться в достоверности означенной цены.
Польские советники из Канцелярии столкнулись со сложной задачей: поддержать баланс расходов и доходов монарха. В тайном письме, предназначенном одному Лжедмитрию, Бучинский назвал впечатляющую цифру расходов «государя»: «Да и так уже Ваша царская милость, роздал, как сел на царство, полосма милеона, а милеон один по руски тысяча тысячев рублев». Комментарий насчет значения числа миллион был адресован московскому населению. После переворота царь Василий Шуйский, обнародовав послание Бучинского, должен был пояснить народу, что такое «милеон», и чтобы сделать письмо понятным, его дьяки перешли на рублевый счет.
Отрепьев адресовал сведения о своих тратах полякам, а потому в письме Бучинского счет шел, очевидно, в злотых. 7 500 000 злотых равны были 2 300 000 рублей. В польском тексте значилось: «Во mi powiedzial CJM, ze pulosma myliona rozdal jaco na Panstwie usiadl». Итак, секретарь получил сведения об израсходованных деньгах из уст Его Милости Царя. В хвастовстве самозванцу не было равных. Можно заподозрить, что он преувеличил сумму расходов в несколько раз.
После трехлетнего голода и разрухи, вызванной гражданской войной, в царской казне просто не могло быть миллионов.
На заседании Боярской думы окольничий Михаил Татищев объявил в присутствии польских послов, что после смерти Бориса в казне осталось всего 200 000 рублей. Текущие налоги должны были дать 150 000 рублей. С монастырей было собрано еще 40 000 рублей. Следовательно, всего в распоряжении царя было не более полумиллиона рублей наличности. После переворота русские приставы заявляли арестованным полякам: «В казне было 500 тысяч рублей, и все это, черт его знает, куда Расстрига раскидал за один год». Речь шла о полутора миллионах злотых.
Израсходованные при Расстриге суммы, видимо, включали денежное жалованье «воровскому» войску, московской думе и дворянскому ополчению, вновь набранным в Польше наемным войскам, а также отправленные в Польшу деньги для Мнишеков, многочисленные вещи, изъятые из кремлевской сокровищницы, и еще один вид платежей — долговые расписки царя.
Будучи в Самборе у Мнишеков, самозваный царевич раздавал векселя направо и налево. Суммы, обозначенные в них, как правило, многократно превосходили полученные субсидии.
Взойдя на трон, Расстрига не отказался от старых привычек. Близко знавшие «императора» иноземцы не без иронии отметили, что он был щедр, но более на словах, чем на деле, так как «без долгого размышления мог обещать несколько десятков тысяч, на 30 тыс. доходов, на 100 тыс. и более наличными и в удостоверение подписывал», но затем также легко отказывался оплачивать векселя.
Вопрос об оплате долгов «царевича» стал предметом дипломатических разъяснений за рубежом. Ян Бучинский заверил поляков, что государь не отбирает долговые письма у кредиторов. «А слышел яз то не одинова из ваших уст, что и те обогатятца, которые письмо твое имеют, хотя ныне и в Польше, только б вам панну пустили...» — писал секретарь Лжедмитрию I. Речь шла о поляках, которые покинули Отрепьева после первых же поражений и уехали в Польшу. Бучинский придумал для оправдания своего господина следующий аргумент. Царь «не все иным заплатил, что панны не выпустят». От имени самодержца он обещал оплатить все долги после приезда царской невесты в Москву.
Заполучив в свое распоряжение сокровища московских государей, Отрепьев заразился страстью к стяжанию. Прозябавший всю жизнь в бедности, а иногда и в нужде, монарх упивался всемогуществом и не намерен был ограничивать свои траты. Самозванец стал скупать драгоценности, которые попадались ему на глаза. Прослышав о его страсти к покупкам, в Москву слетелось множество купцов из Польши, Германии и других стран. Имея весьма поверхностные представления о ценах, царь соглашался платить любые суммы. Когда у самозванца кончились деньги, он стал рассчитываться с торговцами векселями.
Лжедмитрий I не умел считать деньги, и его личные долги фантастически разрослись. Боярская дума использовала все его промахи и легкомысленные денежные операции. Под конец Казенный приказ отказался оплачивать бесчисленные царские векселя по причине отсутствия наличности. Лжедмитрию пришлось смириться с тем, что дума через Казенный приказ ввела ограничения на оплату его векселей и тем самым установила контроль за его расходами.
Невообразимые траты самозванца были следствием не одного только тщеславия и легкомыслия, но и расчета. Лжедмитрий сознавал, что нужен своим знатным подданным, пока осыпает их деньгами и титулами. Когда серебряный дождь иссякнет, он будет не нужен.
Своими тратами новоявленный император привел государство к финансовому банкротству, чем ускорил свою собственную гибель.
Составить сколько-нибудь точное представление о правлении Лжедмитрия весьма трудно. После его смерти власти приказали сжечь все его грамоты и прочие документы. Тем большую ценность представляют те немногие экземпляры, которые случайно сохранились в глухих сибирских архивах. В далеком Томске затерялась грамота царя «Дмитрия Ивановича» от 31 января 1606 г. Великий государь оказал милость населению сибирского городка, велел объявить «служилым и всяким людям, что царское величество их пожаловал, велел их беречи и нужи их рассматривати чтоб им ни в чем нужи не было и они б служивые и всякие люди царским осмотрением и жалованием по его царскому милосердию жили безо всякие нужды».
Свое правление самозванец начал с приказа заменить старых чиновников — дьяков и подьячих. Такая мера была обычной при смене монарха на троне. Лучше ли были те, кто заменил отправленных в отставку приказных, трудно сказать. Традиции кормлений довлели над приказной практикой. Подьячие продолжали кормиться за счет подсудного населения.
Лжедмитрий разослал по приказам строгий указ, повелев, чтобы приказные и судьи «без посулов решали дела, творили правосудие и каждому без промедления помогали найти справедливость». Вновь назначенные чиновники должны были собрать у населения все жалобы на прежних воевод «в насильствах, и в продажах, и в посулах или в каких обидах», чтобы «безволокитно» дать населению суд и управу на неправедных чиновников.
Приказные, к которым царь был расположен, пользовались поблажками. Зато дьяков, к которым государь не благоволил, били палками, водя по улицам города. На шею осужденным вешали кошель с деньгами, если взятка была принята деньгами, или меха, жемчуг, даже соленую рыбу, другие предметы, составлявшие подношение. По словам современников, самодержец обломал не одну трость о спину воров и взяточников.
Дворян избавляли от батогов, но налагали на них большие штрафы. Чиновники искали и находили способы обходить законы. У себя дома православные украшали иконы подарками к праздникам. Новая выдумка, по словам Маржарета, заключалась в том, что искатели привешивали свои подношения к иконе в доме человека, которого надо было подкупить. Возникла своего рода такса. Если цена подарка не превышала семи-восьми рублей, дело могли замять.
Меры, принятые властями, не достигали цели, и государь пустил в ход более суровые кары. Двое подьячих Поместного приказа, получив взятку, помогли одному помещику оттягать у другого землю, для чего приказные «починивали в старых писцовых книгах слова, прибавливали вновь воровски». За «воровство» старший подьячий Дашков «был кажнен, отсечена рука».
Это наказание ужаснуло приказной мир. Но лихоимство продолжалось. Однако Лжедмитрий снискал в народе славу справедливого государя.
По всей столице, записал К. Буссов, было объявлено, что великий государь и самодержец будет два раза в неделю — по средам и субботам — принимать жалобы у населения на Красном крыльце в Кремле, чтобы все обиженные могли без всякой волокиты добиться правды. Даже непримиримый противник Отрепьева Исаак Масса признавал, что установленные им законы были безупречны и хороши.
Самозванец старался убедить подданных, что в его лице государство приобрело не только непобедимого императора, но и мудрого гражданского правителя. Близко знавший его архиепископ Арсений Елассонский писал, что тот подражал прежним царям, «чтобы превзойти их во всяком царском деянии и успехе».
В первые же месяцы своего царствования Лжедмитрий уразумел, что его власть лишь тогда будет прочной, когда он заручится поддержкой всего дворянства. Выходец из мелкопоместной семьи, Отрепьев хорошо знал нужды и потребности российского дворянского сословия. Даже обличители «мерзкого еретика» изумлялись его любви к «воинству». На приемах во дворце Лжедмитрий не раз громогласно заявлял, что по примеру «отца» он рад жаловать «воинский чин», ибо «все государи славны воинами и рыцарями (дворянами. — Р. С.): ими они держатся, ими государство расширяется, они — врагам гроза».
Следуя традиции, самозванец отправлял воевод в уезды для проведения дворянских смотров. Целью смотров были проверка боеспособности дворянского ополчения, раздача денежного жалованья и упорядочение поместного обеспечения детей боярских и «новиков». Таким путем, утверждали современники, царь желал «всю землю прельстить», и «всем дворянам милость показать», и «любимым быть». Весной 1606 г. Лжедмитрий I вызвал в Москву новгородских дворян для похода на Азов. Надо иметь в виду, что силы новгородского поместного ополчения использовали для обороны северо-западных рубежей. Власти могли послать на дальние южные окраины лишь часть ополчения. Смотр вызванных в Подмосковье детей боярских можно было провести в столице. Но надо было позаботиться о тех, кто остался в своих новгородских поместьях.
Перед походом царь направил в Новгород грамоту с наказом «дворяном и детем боярским всем из Деревския пятины выбрати дворян и детей боярских к Москве с челобитными о поместном верстании и денежном жалованьи, и бити челом государю царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Руссии». Выборные должны были собрать челобитные от помещиков своей волости, которые таким образом получали возможность заявить о своих нуждах и требованиях. Выборные представители могли вручить прошения непосредственно государю. Власти сами подталкивали служилых людей к подаче жалоб и заявлений о своих нуждах. Это отвечало цели новой власти — смещению старой годуновской администрации.
Принцип выборности расширял сословные права военно-служилого поместного дворянства.
Старания властей приносили скромные результаты. Новгородская земля была разорена. Население Лишенской волости, получив грамоту царя, отвечало, что во всей волости у них остался один сын боярский, да и тот вызван в столицу. Спасти обнищавшее дворянство могли лишь крупные государственные субсидии. Но такие траты не входили в расчеты самозванца.
Исследователи Смуты высказали предположение, что Лжедмитрий, пришедший к власти на гребне народного движения, готовился провести в жизнь социальную меру исключительного значения — восстановить право выхода крестьян в Юрьев день. Но мог ли самозванец удовлетворить разом и крепостников-дворян, и закрепощенных крестьян? Если бы он попытался освободить крестьян, то разом восстановил бы против себя все высшее сословие. Примечательно, что даже в самые трудные для него периоды гражданской войны Отрепьев ни разу не обещал крепостным волю.
В начале XVII в. в недрах приказных канцелярий была начата работа по составлению Сводного Судебника. В основу его был положен Судебник 1550 г., дополненный указами царей Федора, Бориса и Лжедмитрия I. Если бы Свод появился при Борисе, он дошел бы до нас во многих копиях. Скорее всего работа была проведена при Лжедмитрии I. Он правил недолго, а после его гибели Шуйский, вынужденный воевать с новым самозванцем, велел приказным уничтожить все законы и прочие документы еретика. Работа над Сводным Судебником была прекращена.
Составители Сводного Судебника сохранили в неприкосновенности статью Судебника Грозного о крестьянском выходе в Юрьев день и указы царя Бориса о частичном восстановлении выхода в 1601 — 1602 гг. Но в Сводном Судебнике отсутствовал закон об отмене Юрьева дня, определивший судьбу крестьян. На основании этого факта историки заключили, что Лжедмитрии готовился освободить крестьян от крепостной неволи.
Однако надо иметь в виду, что при жизни самозванца дьяки успели лишь составить подборку законов, но так и не приступили к их согласованию и унификации, вследствие чего Сводный Судебник не получил официального утверждения.
«Заповедные годы» были введены в правление Бориса Годунова как чрезвычайная мера. Такая мера, вследствие своего временного характера, не нуждалась в развернутом законодательстве. Если дьякам не удалось разыскать текст указа об отмене Юрьева дня, то это наводит на мысль, что такой указ никогда не был издан. В рамках режима «заповедных лет» всех крестьян, покинувших землевладельцев, стали рассматривать как беглых. В 1597 г. власти издали закон о пятилетнем сроке сыска беглых, законодательно оформивший крепостное право. Дьяки Лжедмитрия не только включили этот закон в текст Сводного Судебника, но и руководствовались им при разработке нового закона о крестьянах, утвержденного 1 февраля 1606 г. Лжедмитрий предписал возвращать владельцам крестьян, бежавших от них за год до голода и после «голодных лет». Возврату подлежали также те крестьяне, которые бежали в голодные годы «с животы» (имуществом), следовательно, не от крайней нужды и не от страха голодной смерти. Действие закона не распространялось на тех крестьян, которые бежали в годы голода от нужды «в дальние места из замосковных городов на украины и с украины в московские городы... верст за 200 и за 300 и больше». На указанном расстоянии к югу от Москвы находятся рязанская, тульская и черниговская окраины. На первый взгляд новый закон гарантировал равные возможности московским дворянам и южным помещикам: первые не имели права вернуть крестьян, бежавших на юг, а вторые — бежавших на север. Однако надо помнить, что голод поразил нечерноземный Центр значительно сильнее, чем плодородные южные окраины, вследствие чего голодающие крестьяне устремились не на север, а на юг — в черниговские, тульские и рязанские земли.
Закон 1606 г. закреплял беглых крестьян за новыми владельцами, «хто его (бежавшего от нужды крестьянина. — Р.С.) голодное время прокормил». Этот закон был выгоден южным помещикам, которые первыми поддержали дело самозванца и теперь были им вознаграждены.
В целом по отношению к крестьянам Лжедмитрий придерживался еще более консервативного курса, чем Борис Годунов. Отстаивая интересы дворянства, самозванец не допускал мысли о возможности даже временного восстановления Юрьева дня. Беглые, покинувшие своих землевладельцев в голодные годы, не подлежали освобождению. Их закрепляли за новыми господами.
Полагают, что Лжедмитрий заботился не только о южных помещиках, но и о податном населении южных районов, освобожденном им от уплаты государевых податей. Этот вывод нуждается в уточнении. Английский современник, составивший записку о состоянии Русского государства в 1606—1607 гг., сообщает об освобождении от податей населения не всех южных районов (городов и уездов), а только Путивля. Описав восстание жителей Путивля против Шуйского, он пояснил: «Они поступили так еще более потому, что Дмитрий, за особые ему заслуги, освободил эту область от всех налогов и податей в течение десяти лет». Путивль был много месяцев столицей Лжедмитрия. Его жители оказали «царевичу» неоценимую помощь. Они понесли наибольшие расходы и потери. За все это самозванец и предоставил им особые льготы. Определяя срок действия льгот, Лжедмитрий следовал примеру Бориса Годунова: когда шведы вернули России разоренный дотла город Корелу, правитель Борис освободил его жителей от всех налогов на десять лет.
Экономическое положение страны при Лжедмитрий улучшилось. Воспоминания о голодеушли в прошлое вместе с царствованием «несчастливого» царя Бориса. На рынках вновь появился дешевый хлеб. Но финансовая система по-прежнему отличалась неустойчивостью. Разоренное население не могло исправно платить налоги. Образовались большие недоимки. Трудности неизбежно отразились на податной политике Лжедмитрия. В 1606 г. его чиновники, отправленные в Томск, получили задание собрать татар и остяков — «лучших людей» по нескольку человек от каждой волости, узнать об их нуждах, собрать жалобы, после чего обложить налогом. Царь «велел ясаки имать рядовые (обычные. — Р.С.), х какому мочно заплатить, смотря по вотчинам и по промыслам; а на ком будет ясак положен не в силу (непосильный. — Р.С.) и впредь того ясака платить немочно и государь то велел сыскать, да будет ясак положен не по делу и в том им тягость... велел им в ясаках льготить, а з бедных людей, кому платить ясаку немочно, по сыску имать ясаков не велел, чтоб им сибирским всяким людем ни в чем нужи не было... чтоб жили в царском жалованье в покое и тишине безо всякого сумнения».
В своих манифестах царь выступал как радетель народного блага, защитник народа... от собственных агентов. Какими бы добрыми ни были намерения Лжедмитрия, подати оставались столь же обременительными, как и прежде. К маю 1606 г., когда сбор налогов в казну завершился, наблюдательные современники отметили, что «Дмитрий стал тяжел подданным в податях».
Сохранились любопытные распоряжения Лжедмитрия I относительно холопов, поверстанных поместьями и принятых на дворянскую службу за доносы. В муромской десятне 1605 г. упомянуты двое детей боярских — Антонов и Филатов, поверстанные «по Борисову велению Годунова» в дети боярские «из холопей за доводы», или доносы. В.И. Ульяновский установил, что названные дворяне несли службу по Мурому уже в 1597 г., т.е. до доносов царю Борису.
Верстать поместьями боевых боярских холопов начал еще Иван III в момент зарождения поместной системы. Эта традиция не была утрачена в последующие десятилетия. Что касается указов Лжедмитрия, в них была четко обозначена та группа холопов, на которую распространялось действие закона. А именно речь шла о холопах-доносчиках. Очевидно, подобного рода указы следует рассматривать как часть антигодуновской агитации Отрепьева. Закон отвечал ожиданиям бояр, пострадавших от холопских изветов.
Военно-служилое дворянское сословие стремилось избавиться не только от холопов, но и от выходцев из посадского сословия и детей пашенных крестьян.
7 января 1606 г. дума утвердила новый приговор о холопах. Некогда Борис Годунов запретил господам передавать кабальных холопов по наследству. Смерть господина рвала путы зависимости. Такой порядок оказался неудобным для дворян, и они находили множество способов нарушать его. В кабалу господин рядом со своим именем вписывал имена сына или братьев в качестве совладельцев холопа. Подобные злоупотребления вызывали возмущение кабальных, отказывавшихся считать себя пожизненными рабами-холопами. Новый закон категорически запрещал писать кабалы на имя двух владельцев сразу и предписывал освободить кабальных, ставших жертвами подобного рода злоупотреблений.
Закон о холопах интересен в двух отношениях. Со временем дьяки вымарали из его текста имя Расстриги. Но едва ли можно усомниться в причастности лжецаря к составлению указа. Отрепьев сам служил в холопах у бояр и, может быть, поэтому проявлял о них заботу, стараясь оградить от самых вопиющих злоупотреблений. Закон распространялся на все разряды холопов, но в первую очередь на боевых холопов. Послабления в отношении этой группы населения вполне объяснимы. Боевые холопы были единственной группой зависимого населения, которая располагала оружием, имела боевой опыт и составляла неотъемлемую часть вооруженных сил страны. Как утверждали очевидцы, боевые холопы сыграли значительную роль в восстании Хлопка. Позже многие из них бежали в Северскую Украину, где поддержали движение в пользу самозванца. Новый закон отвечал их интересам. Уступки холопам противоречили интересам господ. Из-за последовавшей вскоре смерти самозванца закон о холопах не был претворен в жизнь.
В период борьбы с Годуновым «воровские» бояре в Путивле и бояре-заговорщики под Кромами согласились принять «Дмитрия» на трон как самодержца. Выступления вольных казаков и населения южных городов, мятеж в армии, переворот в столице и, наконец, суд над боярским руководством в лице Шуйских — все эти события вырвали нити правления у Боярской думы и необычайно усилили власть нового царя. Стремясь закрепить успех, Лжедмитрий принял императорский титул. Отныне в официальных обращениях Отрепьев именовал себя так: «Наияснейший и непобедимейший самодержец и великий государь Дмитрей Иванович... цесарь и великий князь всея России и всех татарских царств и иных многих государств, московской монархии подлеглых, государь, царь и обладатель»; или «Мы — непобедимейший монарх Божьей милостью император, и великий князь всея России, и многих земель государь, и царь-самодержец, и прочая, и прочая, и прочая». Полонизмы («подлеглый») и отступление от традиционного для Москвы царского титула наводят на мысль, что новый титул родился в недрах польской Канцелярии самозванца.
Мелкопоместный галицкий сын боярский Юрий Отрепьев, принявший имя Дмитрия, стал первым в русской истории императором. Правда, соседи России не признали его таковым.
Объясняя смысл своего титула, самозванец объявил иностранным послам, что он обладает огромной властью и нет ему равного в полночных (северных) краях. В самом деле, боярская знать поначалу должна была считаться с «необъятной властью» новоявленного императора, тем более что на его стороне была сила.
В Путивле Отрепьеву нетрудно было разыгрывать роль самодержца, сидя в воеводской избе. В Москве его обязанности неизмеримо усложнились. Но и тут он вскоре овладел ситуацией.
Однако сколь бы успешно ни исполнял свою роль Лжедмитрий, его отношения с думой неизбежно стали меняться, когда он распустил повстанческие отряды и стал управлять страной традиционными методами.
Некогда Иван IV похвалялся, что российские самодержцы вольны казнить, вольны миловать своих холопов-подданных. Но даже в устах Грозного подобные заявления были всего лишь эффектной фразой. Лишь опричнина позволила ему избавиться от опеки со стороны думы и казнить знать без боярского суда. Оказавшись на троне, Отрепьев столкнулся с теми же трудностями, что и его мнимый отец. В «воровском» лагере самозванец повелевал жизнью и смертью бояр, попавших к его двору пленниками. В Москве ситуация претерпела разительные перемены. Подготовляя опричнину, царь Иван упрекал думу и духовенство, что те «покрывают» изменников-бояр, «которые измены ему, государю, делали и в чем ему, государю, были непослушны». Такой же упрек Лжедмитрий мог адресовать своей думе.
Самозванец внимательно следил за настроениями верхов и пытался предотвратить нежелательное развитие событий.
После смерти царя Федора Ивановича Романовы и Бельский выдвинули проект введения в стране боярского правления. Они предложили посадить на трон служилого татарского хана Симеона Бекбулатовича, чтобы править его именем.
Опасаясь возрождения старой интриги, Лжедмитрий в феврале 1606 г. поручил двум дьякам провести розыск, после чего приказал сослать Симеона в Кирилло-Белозерский монастырь. 3 апреля служилый царь был пострижен в монахи и принял имя Стефана.
Из-за раздора с правящим боярством Иван Грозный удалился в опричнину. Лжедмитрий не решился последовать его примеру. Иностранных наблюдателей поражали московские порядки, при которых царь шагу не мог ступить без Боярской думы. Бояре не только решали с самодержцем государственные дела, но и сопровождали его повсюду. Государь не мог перейти из одного дворцового помещения в другое без бояр, поддерживавших его под руки. Некоторые из членов думы оставались в постельных хоромах царя до утра. Несмотря на все усилия, Отрепьеву не удалось разрушить традиции, которые связывали его с боярским кругом подобно паутине.
На первых порах самозванец пытался упразднить наиболее неудобные для него дворцовые порядки. Он запретил непрестанно кропить себя святой водой при каждом выходе из дворца, запросто беседовал с боярами, заходил без слуг и телохранителей в ювелирные лавки, в аптеки и другие места.
Польские секретари видели, что их влияние падает вместе с влиянием их государя, и горько сетовали на московские порядки, вынуждавшие самодержца большую часть времени проводить в кругу бояр. Стремясь положить конец общению самодержца со знатью, поляки обсуждали различные пути достижения этой цели, включая перенесение столицы из Москвы в какое-нибудь другое место. Эти проекты показывают, сколь плохо иностранные советники понимали действие русского государственного механизма. Ивану Грозному понадобилась опричнина, чтобы ослабить влияние знати на дела управления. Не обычаи сами по себе, а могущество знати определяло политические порядки в Русском государстве. Что касается Лжедмитрия, то он нередко нарушал обычаи и ритуалы.
Отрепьев был, без сомнения, от природы одарен большими способностями. Он удивительно быстро учился и так же быстро приспосабливался к менявшимся обстоятельствам. Самозванец процарствовал слишком недолго. Его опыт был невелик. Тем не менее он разучил роль выдающегося государственного мужа, и его игра впечатлила некоторых современников.
Маржарет с восхищением писал о том, что монарх давал подданным «понемногу распробовать, что такое свободная страна, управляемая милостивым государем». Прежде российские подданные почти не смели говорить в присутствии царя, «сказанный император умел иначе являть величие и достоинство, присущее такому, как он, государю, к тому же он был мудр, достаточно образован, чтобы быть учителем для всей думы».
Конрад Буссов описывал, как царь ежедневно заседал с боярами в думе, требовал обсуждения государственных дел, внимательно следил за каждым высказыванием, а затем начинал, улыбаясь, говорить: «Сколько часов вы совещались и ломали себе над этим головы, а все равно правильного решения еще не нашли. Вот так и так это должно быть». Экспромтом он мог найти лучшее решение, чем все его советники за много часов.
Надо думать, самозванец тщательно готовился к экспромтам, которые поражали двор. Будучи хорошим оратором, он вводил в свои речи тонкие удачные сравнения и достопамятные истории о происходивших у всевозможных народов событиях, которые он пережил или видел сам на чужбине, так что его слушали с охотой и удивлением.
Чтобы оценить эти отзывы, надо учитывать, от кого они исходили. Иноземные наемные солдаты Маржарет и Буссов на родине занимали скромное положение. В России они были допущены ко двору в качестве царских телохранителей. Тут они получили земли, богатства и почести, что и определило их взаимоотношения с властью. Им недоставало ни образования, ни опыта, чтобы оценить то, что происходило у них на глазах.
К тому же они плохо знали московские порядки и не вполне владели русским языком.
То, что производило самое благоприятное впечатление на телохранителей, задевало бояр, порождало неприязнь. В думе 24-летний царь поучал и высмеивал своих «сенаторов», которые годились ему в отцы и даже в деды.
«Дмитрий», по свидетельству Буссова, часто укорял «своих знатных вельмож в невежестве, в том, что они необразованные, несведущие люди, которые ничего не видели, ничего не знают и ничему не учились, помимо того, что казалось им, с их точки зрения, хорошим и правильным».
Царь предлагал великородным боярам ехать к еретикам «в чужие земли, испытать себя, кому где захочется, научиться кое-чему, с тем чтобы они могли стать благопристойными, учтивыми и сведущими людьми».
Подобного рода советы унижали знать, ожесточали против государя истинно православных русских людей.
Аристократия не терпела покушений на свои прерогативы даже при прирожденных государях. Когда же трон занял безвестный проходимец, отторжение власти стало неизбежным.
Заняв Московский трон, Лжедмитрий пытался выполнить свои обещания польскому королю, записанные в «кондициях». Он приказал готовить войска для похода против шведов. Однако Боярская дума решительно воспротивилась попыткам круто изменить внешнеполитическую ориентацию. Бояре не желали нарушать «вечный мир» со Швецией, и самозванец должен был подчиниться их воле.
Отрепьев обещал Сигизмунду III насадить католицизм в России. Вскоре после коронации в думе обсуждался вопрос: разрешить ли полякам построить в Москве костел. Царь заявил, что приличнее разрешить это католикам, чем протестантам, которым прежде Боярская дума позволила построить и школу, и кирху. Но духовенство и бояре думали иначе. Лжедмитрию пришлось забыть о тайном договоре с Мнишеком, обязывавшем его за год обратить православную Россию в католичество. Дело ограничилось тем, что после долгих проволочек полякам разрешили устроить костел в доме у церкви Сретенья на Переходех близ дворца.
Поначалу бояре не смели открыто перечить самодержцу. Но со временем они пригляделись к самозванцу, изучили его слабости и страстишки и перестали церемониться с ним. Отрепьев привык лгать на каждом шагу. Эта привычка стала его второй натурой. Но ложь слишком часто всплывала на поверхность, и это приводило к неприятным эксцессам в думе. Красочное описание их можно найти в дневнике поляка С. Немоевского, свидетельства которого отличаются высокой степенью достоверности. Бояре не раз обличали «Дмитрия» в мелкой лжи, говоря ему: «Великий князь, царь, государь всея Руси, ты солгал». Ожидая прибытия в Москву семейства Мнишек, царь («стыдясь наших» — прибавляет от себя автор дневника) воспретил боярам такое обращение. Тогда сановники с завидной простотой задали ему вопрос: «Ну как же говорить тебе, государь, царь и великий князь всея Руси, когда ты солжешь?» Поставленный в тупик, самозванец обещал думе, что больше «лгать не будет». «Но мне кажется, — завершает свой отчет С. Немоевский, — что слова своего перед ними не додержал...»
Пышный дворцовый ритуал, заимствованный из Византии, раболепное поведение придворных создавали видимость неслыханного могущества московских государей. Сама доктрина самодержавия, казалось бы, исключала возможность открытой оппозиции самодержцу. На самом деле Боярская дума после недолгого замешательства вновь сосредоточила в своих руках все нити управления государством и сплошь и рядом навязывала свою волю царю.
В апреле 1606 г. на званом пиру во дворце Отрепьев потчевал бояр изысканными блюдами. Среди других яств на стол подали жареную телятину. Василий Шуйский стал потихоньку пенять царю за нарушение церковных правил. Государь оборвал его. Но тут в спор вмешался Михаил Татищев, считавшийся любимцем царя. (Отец Татищева оказал большие услуги Грозному, за что получил в опричнине чин думного дворянина. Михаил Татищев служил ясельничим при царе Борисе.
Будучи послан в Грузию, он не участвовал в войне с Лжедмитрием, за что и был обласкан по возвращении в Москву и вошел в думу с чином окольничего.) На пиру Татищев не только принял сторону Шуйского, но и в грубой, оскорбительной форме публично выбранил царя за приверженность к нечистой пище.
В наказание за дерзость Отрепьев велел сослать Татищева в Вятку и содержать в тюрьме в колодках, «потаив имя его». При Грозном окольничий лишился бы головы. При Лжедмитрии в дело вмешались бояре. За ревнителя благочестия вступилась вся дума, включая любимца царя П.Ф. Басманова. Лжедмитрию пришлось отменить приговор и без промедления вернуть опального в Москву. Инцидент с Татищевым обнаружил полную зависимость самозванца от бояр.
Отрепьев шел к власти напролом, не останавливаясь перед убийствами и казнями. Он показал себя человеком жестоким и вероломным. Если в Москве самозванец надел маску милостивого монарха, решительно чуждавшегося кровопролития, то причина была одна. Он не имел сил и средств для сокрушения своевольного боярства.
Сразу после свадьбы с Мариной Мнишек самозванец поведал секретарю, какой невыразимый страх испытал во время торжественной церемонии: «Как я венчался, и у меня в ту пору большое опасенье было, потому что по православному закону сперва надо крестить невесту, а потом уже вести ее в церковь, а некрещеной иноверке и в церковь не войти, а больше всего боялся, что архиереи станут упрямиться, не благословят и миром не помажут». Отрепьев обладал проницательностью и слишком хорошо знал людей, чтобы не догадываться об истинном отношении к нему отцов церкви и бояр. Иногда ему казалось, что терпение подданных вот-вот истощится и они положат конец затянувшейся комедии.
В свое время Иван Грозный в страхе перед боярской крамолой приказал перевезти сокровищницу в Вологду и вступил в переговоры с Лондоном о предоставлении ему и его семье убежища в Англии. Аналогичным образом поступил Борис Годунов в период острого конфликта с Шуйскими и прочей знатью. Отрепьев шел по их стопам. Начальник личной стражи самозванца Яков Маржарет, посвященный в его тайные планы, писал с полной определенностью: «Он (царь. — Р. С.) решился и отдал уже своему секретарю приказание готовиться к тому, чтобы в августе минувшего 1606 года отплыть с английскими кораблями» из России. Лжедмитрий избрал иной предлог к отъезду, чем его мнимый отец. Он утверждал, что хочет посмотреть Францию. В действительности самозванцу приходилось думать о спасении собственной жизни.
Борис Годунов потратил немало сил, чтобы посредством системы договоров обеспечить России мир. Лжедмитрий, заняв трон, приступил к подготовке большой войны.
Планы самозванца свидетельствовали о его честолюбии. Но в них был определенный расчет. С помощью победоносной войны Лжедмитрий надеялся упрочить свой шаткий трон.
Дума не позволила царю вновь втянуть Россию в Ливонскую войну. Отказавшись от планов войны со Швецией, «непобедимый император» решил обратить оружие против турок и татар.
Османская империя вела кровавую и долгую войну, целью которой было завоевание Венгрии. Занятые войной с венграми, крымские татары целое десятилетие не тревожили Русь. Продолжали нарушать мир одни азовские татары. Они много раз грабили русские «украины» и причиняли немало вреда поселениям донских казаков. На южных границах шла необъявленная война. В конце 1605 г. казаки достигли крупного успеха в этой войне. Они захватили в плен азовского агу Досмагмета и привезли его в Москву.
Победа донцов окрылила Лжедмитрия. Его давно манила перспектива решительного наступления на турок и татар. Тайный католик — православный царь не раз обращался в Ватикан с призывом создать коалицию против турок, в которую вошли бы католические государства — Габсбургская империя, Испания и Речь Посполитая — и православная Русь. Момент был не слишком удачен, и Папа Римский ответил Лжедмитрию: «Пускай царь первый выступит на арену, пусть он увлечет за собой Европу и покроет себя бессмертной славой».
Габсбурги готовились к мирным переговорам с Османской империей и потому не помышляли о присоединении к антитурецкой лиге. Сигизмунд III подталкивал Лжедмитрия к войне с турками, но при этом не желал связывать себя союзническими обязательствами. В 1606 г. в Москве узнали о том, что король отказался присоединиться к антитурецкой коалиции. Оставшись без союзников в Европе, Лжедмитрий тем не менее не отказался от своих воинственных планов.
Началом их осуществления стало переименование крепости Царев-Борисов в Царьград. Эта крепость была выстроена на Северском Донце, в глубинах «дикого поля». Отрепьев не прочь был взять на себя миссию освободителя балканских христиан от турецкого ига, для чего надо было изгнать басурман из Константинополя...
С тех пор как самозванец водворился в Кремле, он говорил о своих прожектерских замыслах лишь в тайных и сугубо доверительных беседах с немногими советниками. Во время секретного свидания с патером Савицким в Кремле Лжедмитрий согласился с тем, что в Москве надо учредить иезуитский коллегиум, а также собрать на казенный кошт подготовленных ребяток для определения их в школы. Самозванец не раз выражал намерение послать русских людей в страны Западной Европы для получения образования. При царе Борисе первые русские студенты были отправлены в Англию, Францию, Германию. Самозванец не осмелился последовать примеру Годунова и не выполнил своих намерений.
Любые новшества наталкивались на противодействие со стороны бояр и князей церкви. Получив власть благодаря народному восстанию, Лжедмитрий оставил в неприкосновенности традиционные порядки, служившие оплотом влияния знати и духовенства. Поэтому он не мог найти в русском обществе сил, которые поддержали бы нововведения. Проникшись недоверием к подданным, самозванец искал сочувствия у окружающих его иноземцев, отводил душу в беседах с иезуитами, уповая на их преданность. Между тем для иезуитов «Дмитрий» был не более чем пешкой в их собственной игре.
Проекты самозванца были подчинены конкретным политическим целям. Отрепьев мечтал о том времени, когда он сможет сместить с высших государственных постов бояр и передать эти посты иностранцам, на верность которых наивно рассчитывал.
Понятно, что планы такого рода самодержец держал в тайне. Подобно тестю Юрию Мнишеку, он любил толковать о расширении прав московской знати. В письме боярам от И августа 1605 г. Мнишек обещал «быть помощником размноженью прав ваших». Не раз беседовавший с Лжедмитрием I поляк Немоевский писал, что тот «желал было дать новые права и писаные законы... и дать некоторую свободу боярам».
Конечно же, самозванец вовсе не намеревался вводить в России польские порядки. В Польше королевская власть была выборной. Короля выбирал сейм, принимавший законы и решавший важнейшие из государственных дел. Монарх должен был служить Речи Посполитой. Он предлагал проекты сенату, но сенаторы могли отвергнуть их. При избрании король приносил присягу на верность шляхте, обещал править милостиво, быть благодарным шляхте за избрание на трон, вести достойную жизнь.
При Грозном на Руси были заведены типографии. Лжедмитрий I следовал по стопам «отца» и оказал покровительство печатнику Ивану Андронову сыну Невежину. Получив от нового царя субсидии, мастер уже 5 июля 1605 г. приступил «в царской его величества друкарне» к печатанию нового издания «Апостола». Работа шла весьма успешно и была завершена 18 марта 1606 г. В Послесловии мастер указал, что книга создана повелением «благочестия поборника, и божественных велений изрядна ревнителя, благоверного и христолюбивого, исконнаго Государя всея великия России, крестоносного царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея России самодержца».